Алла Шортанова — заслуженная артистка РСФСР и народная артистка КБР, одна из самых ярких солисток в истории Государственного академического ансамбля танца «Кабардинка», а также балетмейстер образцового детского коллектива «Зори Кавказа» — делится воспоминаниями о своем детстве и родителях. Дочь известного писателя и драматурга Аскерби Тахировича Шортанова (1916–1985) и артистки Данитки Хазешевны Шортановой (1923–2006), Алла Аскербиевна рассказывает о семейной атмосфере, которая формировала её личность и профессиональный путь. Эти воспоминания становятся не только личной историей, но и отражением целой эпохи, что подчеркивает значимость её родителей для культурной жизни региона и страны. Газета Нальчик.
— Алла Аскербиевна, расскажите, каким было ваше детство в доме, где творчество было профессией.
— Мое детство прошло очень интересно. В нашем доме, где мама была актрисой, а папа — писателем, никогда не было скучно. У нас всегда собирались интересные люди: Кайсын Кулиев, Адам Шогенцуков, Амирхан Шомахов, Хачим Теунов, и даже Расул Гамзатов несколько раз навещал нас. Но даже без гостей творческая атмосфера царила в нашем доме. Мама учила роли, а папа был её первым зрителем — критиковал и указывал на ошибки, как в тексте, так и в эмоциях. Папа всегда был занят, либо работал, либо встречался с друзьями. Я не помню, чтобы он спал больше четырех-пяти часов в сутки. Рано утром его уже не было дома, он любил гулять к речке с бумагами и портфелем, сидел на камне, писал и общался. Несмотря на его занятость, я всегда чувствовала его внимание.
Одно воспоминание о папиной заботе осталось со мной на всю жизнь. Мне было три с лишним года, когда мы возвращались из театра. На улице была зима, холодно, шёл снег. Папа был в пальто и фетровой шляпе. Я, видимо, устала, и он взял меня на руки. Я уткнулась в его шею, и от него пахло одеколоном «Шипр» — резким, едким, но для меня это был шик и красота. Это воспоминание, как он несёт меня на руках в холодный зимний день, осталось со мной навсегда.
Я всегда была ближе к отцу, чем к матери. Всё раннее детство я спала с ним в одной кровати, пока наша домработница, баба Гаша, не заявила, что я уже слишком взрослая, и не выселила меня из папиной комнаты. Она работала у нас двадцать шесть лет и стала фактически членом семьи. Гашу я слушалась и считала её родной бабушкой, так как своих бабушек не знала: папина мама умерла, когда мне было три года, а мамина бабушка жила с тётей Бализой, и мы почти не виделись.
Но своего пространства у меня так и не появилось. У меня не было своей кровати: она всегда была занята кем-то, кто жил у нас – то родственники, то артисты без жилья. Долгое время я спала под папиным письменным столом на старом синем надувном матрасе, который мы брали с собой на море. Так продолжалось до подросткового возраста.
— Многие вспоминают Аскерби Тахировича как человека редкой щедрости. Расскажите об этом.
— Да, сегодня отца можно было бы назвать благотворителем. В тяжёлые послевоенные годы он ни разу не приносил заработанное домой. Получив гонорар за пьесу или статью, он отправлялся в театр и раздавал деньги актёрам, покупал кому туфли, кому платье. Соседка вспоминала, как во времена её учёбы в Москве папа часто водил студентов в рестораны. Его записная книжка была полна записей о том, кому что нужно купить: продукты, обувь, пальто. Однажды он привёл домой незнакомого человека с улицы, одел его в свой плащ и обувь и отправил домой. Мама, естественно, возмущалась, но это его не останавливало. Такой у него был характер.
— Как отец помогал людям в сложных ситуациях?
— Он не только помогал в мелочах. Его авторитет был огромен: он устраивал людей в училища, оплачивал обучение и разрешал жизненные трудности. Несмотря на своё влияние, он никогда не использовал его для своих детей, всегда говорил: «Вам фамилия поможет!»
— И как фамилия помогала вам?
— Фамилия действительно помогала держать спину ровно, так как часто слышала: «Смотри, это дочка Шортанова идёт». Многие считают, что иметь известных родителей – это привилегия, но на самом деле это большая ответственность. Когда все вокруг знают, чья ты дочь, необходимо постоянно отстаивать своё право быть здесь. Нужно доказать, что ты достойна, что ты не хуже других, что всё не потому, что твой отец стоит за спиной и двигает тебя. Такое давление воспитывает скромность и чувство долга. Отец даже не знал о моих успехах в учёбе. Как-то мой преподаватель сказал ему: «Ваша дочка так хорошо учится! Но ей надо было идти не на наше английское отделение, а в Литинститут – она прекрасно пишет!». Отец лишь пожал плечами: «Алла, что ли?» Он был далёк от моих академических забот.
— Какой главный урок вы усвоили от отца?
— Отец дал мне многое, но главное – это любовь к чтению. Я начала читать очень рано и не расстаюсь с книгами до сих пор. Отец часто повторял: «Ты можешь учиться на «отлично» или «хорошо», знать что-то назубок, а чего-то не знать вовсе, но ты всегда должна читать классику». Он выписывал все книги серии «Библиотека всемирной литературы». На первом томе его рукой написано: «Моей самой читающей дочери Аллочке. Люблю». Вся отцовская библиотека сохранилась у нас в квартире на Ленина, 25, где мы жили. Я оставила её за собой, хотя все уговаривают: «Да продай ты её!». Но я решила сохранить хотя бы ради папиного кабинета, который остался нетронутым. Даже печатная машинка стоит на прежнем месте, только крышкой прикрыта. Мой отец был настоящим читателем, и книги стояли даже вокруг его кровати.
— Это, можно сказать, квартира-музей. Не планировали ли сделать её общедоступной?
— Когда республику возглавлял Валерий Мухамедович Коков, он предложил мне организовать музей. Я согласилась, с удовольствием была бы хранителем. Но тогда был жив мой брат, и он жил в квартире отца. Вопрос повис в воздухе, и до сих пор не решён. Квартира на третьем этаже, и это создаёт трудности: «Кто будет подниматься на третий этаж?». Если руководство не заинтересовано, ничего не получится. А в этой квартире действительно интересные вещи, такие как отцовский каталог — деревянный ящичек, где хранились формуляры: Николай II, Александр I, Ермолов… С его мелким почерком фиксировались годы, наличие войск, места сражений. Над папиной кроватью висит портрет Шамиля, который он нашёл и увеличил в то время, когда о таком нельзя было говорить вслух.
Эта квартира хранит историю создания тетралогии, первого романа-эпопеи в истории кабардинской литературы «Горцы». Первая книга была опубликована в 1954 году, когда Кавказская война замалчивалась. Папе удалось собрать огромное количество архивных документов, он ездил в Москву, в архив Министерства обороны. Всё, что он описывал, происходило на самом деле. После выхода первой книги его начали вызывать в КГБ. Я была ребёнком и ничего не понимала, но, подросши, мама рассказывала, как ему запрещали писать вторую, третью и четвёртую книги. Все они были изданы с большими временными интервалами, а перед болезнью, в 1980 году, он сказал: «Я не должен умереть, пока не напишу финальную книгу. Адыги должны знать, через что они прошли».
Сегодня, перебирая фотографии отца, я нашла письмо от представителей культурного сообщества с просьбой установить памятник напротив нашего дома к восьмидесятилетию Аскерби Шортанова. Предполагалось сделать это ещё при Евгении Елисееве, который был председателем комиссии по организации похорон моего отца. Он выступал за установку памятника или бюста именно напротив нашего дома. Мне не важно, где его поставить, но он должен быть в этом городе. Не потому что Аскерби Шортанов — мой отец, а потому что он человек достойный. Он был первым кандидатом искусствоведения в нашей республике и получил звание заслуженного деятеля КБАССР вместе с Али Шогенцуковым, одним указом. В 1971 году ему присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Отец был первым режиссёром-постановщиком Кабардинского театра, где моя мама уже выступала в его пьесе в 1937 году.
— Этот театр стал вторым домом для вас?
— Да, я выросла за его кулисами, знала всех актёров. Во время спектаклей я сидела где-нибудь за сценой, иногда меня сажали в боковую ложу, и там я засыпала. Театр стал моим вторым домом, а труппа — второй семьёй.
Несколько лет назад меня пригласили на телевидение для съёмок передачи о театре. Я делилась воспоминаниями, и редактор удивлялась, как много я помню, сколько интересного рассказала. Для меня это не просто история, вычитанная из книг, а важная часть жизни. Мне грустно от того, что молодое поколение мало что знает о тех временах. Например, о Бухе Сибековой, которая была красивейшей женщиной. Её и мою маму всегда сравнивали, ведь они были самыми красивыми артистками театра. Люди сейчас думают, что театр — это лишь комедии и смех, забывая, что были времена, когда это считалось неприличным даже в повседневной жизни.
Папа очень любил Феню Машукову, и я её обожала. Но роль Хафоты, по которой её чаще вспоминают, не была лучшей. Помню, как папа смотрел этот спектакль по телевизору и заметил, как публика смеётся над сценой, где она задирает юбку. Он позвал меня и сказал: «Смотри! Кто бы знал, что мы до этого дойдём… Теперь смеются над тем, что не нужно даже литературы».
В 2000 году я хотела реализовать проект под названием «Век минувший – веку грядущему». Это был бы цикл театральных постановок о личностях, формировавших культуру республики. Я планировала освятить историю ансамбля «Кабардинка», где провела полжизни, филармонии, всех театров. Нужно было поднять архивные материалы и привлечь современных исследователей. Казалось, это было бы познавательно для молодежи и интересно для представителей моего поколения. Но проект не поддержали, в основном из-за неприбыльности.
— Вы сказали, что ваша мама готовилась к ролям дома, и ваш отец был её первым зрителем. А сам Аскерби Тахирович читал вам свои произведения?
— Он не читал нам свои произведения, но мы были свидетелями процесса их создания. Мама играла важную роль как литературный консультант отца. Она знала кабардинский язык, как литературный, так и разговорный. Поэтому он часто советовался с ней: «Майя, подскажи, как лучше будет здесь?». Мама научилась печатать на машинке и много лет переносила произведения папы на бумагу, так как его почерк был мелким и неразборчивым. Благодаря ей вышла четвёртая книга «Горцев». После инсульта папа плохо мог писать, и мама обматывала ручку платком, чтобы ему было удобнее. Он мог диктовать ей текст, когда уставал писать. Четвёртая книга вышла уже после его смерти, и мама добивалась её издания, требуя и настаивая. Очень много сделал Адам Гутов, который обожал папу. После его смерти они с мамой систематизировали все документы.
Когда папа заболел, мама почти никого не подпускала к нему. Только старший брат приезжал побрить и подстричь его. Всё остальное мама делала сама. Папа был крупным мужчиной, а мама — хрупкой. Я удивлялась, как она поднимала его, переодевала, усаживала. Когда я предлагала помощь, она отвечала: «Нет, только я». Все четыре с половиной года она спала рядом с ним на раскладушке, ни разу не ушла в спальню. Разве это не говорит о большой любви?
Думаю, что папа заслужил такую преданность. Он всю жизнь боготворил маму. Даже в мелочах проявлялась его забота. Мама всегда одевалась красиво, даже в трудные времена. На улице Советской (ныне Кешокова) был «Импортторг», где одевались жёны членов правительства. Мы жили в доме партактива, и всех красиво одетых можно было видеть прямо из окна. Мама подходила к окну, видела у кого-то красивую вещь и изображала драму, заставляя папу звонить директору: «Здравствуйте, как дела? Моей жене нужно пальто, можно?». Для мамы он был готов сделать всё, и она, как оказалось, была готова ради него на всё.
Испытаний у них было много. Родители познакомились в довоенное время. Мой старший брат родился 28 июня 1941 года, а папа ушёл на фронт в октябре того же года. Мама ждала его всю войну, когда немцы подошли к Нальчику, она завернула брата в простыню и пошла пешком в Лескен, а затем в родное село. После войны папу назначили комендантом города в Чехословакии, и мама поехала с ним. У них была такая преданность друг другу, что можно было бы снять об этом фильм. Мои сыновья тоже создали хорошие семьи, и мне отрадно наблюдать, как у них всё хорошо. Но мне в личной жизни не повезло встретить такую любовь, как у мамы. Не ощутила я такого внимания и преданности.
— Какие качества вы унаследовали от своих родителей, а какие – нет?
— От отца у меня осталась любовь к чтению, а от мамы — чистоплотность и порядок. Но я не похожа на них тем, что всегда недооценивала себя, боялась выделяться, старалась быть незаметной. Долгое время меня называли «царевной Несмеяной». Я стеснялась поднять глаза и высказать своё мнение. Страх осуждения мешал мне как в творчестве, так и в жизни. Из-за неуверенности люди часто считали, что со мной можно поступать как угодно. Молчание было связано с нежеланием обидеть человека или сказать неприятное слово. Я понимаю, что быть деликатной и скромной — это плохо.
Родители редко меня хвалили, комплименты от них были редки. Единственный раз папа похвалил меня, когда у меня были семейные трудности. Он подошёл ко мне, повернул лицом к зеркалу и сказал: «Посмотри на себя! Какая ты красивая, умная, порядочная! Когда ты себе цену будешь знать?». Теперь я понимаю, насколько важно хвалить девочек, чтобы вырастить их уверенными в себе. Поэтому своим внучкам я каждый день говорю, какие они красивые и замечательные. И они у меня действительно такие.
Беседовала Марьяна Кочесокова
Фото 3: Аскерби и Данитка Шортановы, начало 60-х.
Фото 4: Алла Шортанова со старшим сыном Муслимом, 1975 год.
«На мне шуба с историей. В Наль